DIARY

ПРИБЫТИЕ

 

 

Я уехала из России в день рожденья бабушки.

“Лучший подарок для нее, если ты не будешь плакать,” просила мама.

Меня предупредили заранее, что в Канаде столько высоток, что блеск только одной звезды не меркнет от искусственного света – Путеводной. Небоскрёбы меня не пугали, потому как все 11 лет детства довелось провести в старейшей высотке Екатеринбурга. Целых 8 этажей, включая подвал, кишащий призракaми сталинских репрессий и сумрачным духом тревоги.

“Видела решётку, Настя, что закрывает вход в подвал? Это решётка в подземелье. Там кости и дверь прямо в преисподнюю,” шептали подруги. Но ни полуночные бредни, ни убийства в соседних дворах во время лихих 90-тых, ни стаи бездомных собак, круживших под балконом, не нарушили покоя и зимней сказки моего детства.

В ночь перед отлетом в Канаду, я завороженно смотрела на звезды, словно прощаясь с ними и загадывая желания для всех своих близких:

“Пусть тётя Клава больше не пьёт. Она совсем жирная и тупая от пива. Плещется в нем, как русалка в моче.”

“Пусть баба Муза из подьезда номер 7 следит за ногами. Страшный вари-вэри…коз? Багровая паутина.”

“Храни Господь – если ты есть – всех чьи окна горят до рассвета. Наверное неспроста они не спят.”

К Богу у меня были претензии и две личные просьбы. Я хотела стать президентом Российской Федерации. Переезд в Канаду рушил мои планы.

Эта была первая претензия…

Просьбы были приземлёнее: вновь увидеть бабушку живой и счастливой, справить с ней как можно больше дней рождений. И чтобы Канада оказалась лучше, чем я о ней думала, а думала я только что Канада отберёт всё что мне дорого, но это будет к лучшему. Так все говорили, но я им не верила.

“Хочешь сходим в Парк Молодежи последний раз? Там наконец расспустились цветы, ” бабушка крепко обняла, прижимая к сердцу. Я покачала головой и поклялась вернутся к заветным тропам детства, уже взрослой но уверенной в себе, известной на весь мир и способной принести счастье в Екатеринбург через добрые дела. Особенно в больницы и детские дома.

“Люди не должны быть одни. Ни за что и никогда. Я хочу, чтобы все кому-то были дороги. Хотя бы тебе,” была моя третья просьба к Богу.

Мы с бабушкой обнимались всю ночь, наблюдая звезды и огни противоположных окнах – переплетение судеб все меньше связанных с моей.

“Тебе нужно выспаться перед полётом. Он будет долгим,” бабушка заботливо напомнила.

“Мы не увидимся еще дольше, ” я не могла отдыхать, но сдержала обещание не плакать в её день рождения.

“Не бойся быть собой,” на рассвете бабушка наставила меня. Перекрестила, хоть я не была крещенной.

“Ты же знаешь, что я ни-че-го не боюсь,” я гордо соврала, безумно боясь нашей разлуки.

Спускаясь вниз по леcтнице к такси, я бросила чемоданчик и взбежала обратно. Сердце отрывисто стучало, требуя остаться. Бабушка стояла у двери, предчувствуя что одного прощального взгляда будет недостаточно.

Скоро мы с родителями и старшим братом, Борисом, приземлились во Франкфуртском аэропорту. Прямых полётов в Канаду – как и сейчас – тогда не было.

“Может ещё не поздно сбежать? Пробегу через Германию обратно домой. Дедушка же прошёл до Берлина от Сталинграда, а я моложе, крепче…” я продумывала стратегию, но мама отчаянно сжимала мою руку и вела через толпу на следующий самолёт.

Я стиснула зубы, сдержав крепкое слово, которое к незнанию мамы, уже было в моем лексиконе.

Когда мы пролетали над Атлантическим океаном, по моей щеке стекла солёная капля.

“Брызги от океана,” я шепнула папе и позавидовала брату, что он спал. Даже похрапывал, набираясь сил перед подвигом выживания в Канаде.

Папа ободряюще улыбнулся. Жизненные бури его только веселили.

“Канада добрая, всех принимающая, мирная страна. Там найдешь много друзей из всех уголков мира,” он блаженно обещал.

“Идеалист ты, папа,” я пробормотала, и меня скрутило тошнотой. Самолёт провалился в воздушную яму. Моё серце упало на сотни метров и вознеслось опять кусками облаков…

Мы прилетели в рекордно холодную неделю лета.

“Привезли Уральский климат,” пробурчал Борис, закутавшись в осенний плащь.

В первую неделю мы жили в старом бунгало с двумя бешенными псами и не менее голосистыми тетками, укушенными жизнью. Сигаретный дым и пошлости бесконечно слетали c их хищно накрашенных губ. То что мне было одиннадцать их не смущало.

“Ты будешь ужасной женой,” одна предрекла, “Не хочешь детей.”

“Я сама ребёнок. Зачем мне дети?” я недоумевала.

“Даже готовить не умеешь,” вторая сверкнула пожелтевшими зубами.

“Зато ем с удовольствием!” я не уставала парировать.

Моя не женская логика их раздражала, но им нравился Борис.

Борису же никто и ничего в Канаде по началу не нравилось. Он видел иммиграцию как арифмитическую задачу, где Х равнялся успеху и благополучию. Трудолюбивый молодой человек, он словно родился в костюме, строго по расписанию.

Его первые слова в Канаде были, “Нужно будет экономить.”

“На всем,” согласилась мама. Реалист. В отличие от папы.

Я же, войдя в первый kанадский супермаркет, была потрясяна изобилием продуктов и людей, сосредоточенных в одном месте. Жужжаших как разноцветные пчелы и собирающих скудный мед счастья.

К концу дня я обнаружила парк в окрестностях бунгало и увлекла с собой папу – изрядного фотографа – уже влюбленного в краски Канады.

“Вон две девочки на качелях,” он указал на игровую площадку, “Иди познакомься. У тебя хватит английского.”

Мама в России была переводчиком. Она научила меня разговорному английскому. Несколько Диснеевских мультфильмов в оригинале добавили опыта.

Подойдя к девочкам я осторожно представилась:”Hello. I’m Nastya. Can we play together?”

Девочки переглянулись и несдержали по-детски жестокого смеха: “Your name is Nasty?”

Оторопев, я поправила, “Nasty-a.”

Они заметили папу, азартно снимающего белок как редкий образец Канадской фауны и ещё не понявшего, что белок в Торонто больше чем голубей.

Вновь рассмеявшись, девочки научили меня новому слову, “Is your father a freak? Are you freaks?”

Я ещё никогда не была так унижена и скована бессилием перед такой наглостью. Их смех пронизывал как острие лезвия. Тонкого, изящного и врезающего в душу кроваво-красный ярлык, “Жертва.”

В первый месяц пребывания в Канаде я все же нашла друга – Kelley. Так она представилась и так я её благодарно звала до первых чисел Августа, когда старшая сестра окликнула её как Shannon. Выяснилось, что девочка не доверяла pусской знакомой, сочинила миф о своей жизни и утешалась моей верой в её актерский талант.

“Мама,” я спросила в тот вечер, “В Канаде все фальшивые?”

“Не только в Канаде,” мне было откровением.

Мы переехали в высотку в начале душного Августа. Дважды в неделю звонили бабушке. Я поразилась собственной фальши, уверяя её как в Канаде прекрасно.

Единственное что порадовало в те дни: несколько итальянских семей отдали нам старую, но добротную мебель и хлебосольно пригласили на праздник, где я наконец-то смеялась и узнала что умею танцевать. Увидела мальчиков за плитой – воспитанных бабушкой из Сицилии, не пропустившей ни одной мессы, ни повода поскандалить. Они явно не подходили на роль будущего Крестного Отца, но с радостью бы баловали Крестную Мать лазаньей и пиццей.

“Через несколько лет я женюсь на всех сразу, чтобы завтрак, обед и ужин самой не готовить,” я практично решила, “Сделаю предложение им сделать мне предложение.”

Чем веселее мне было на празднике, тем грустнее мне было потом.

Следующим утром, я гуляла по балкону, до предела сытая и поникшая.

“Толстой, Достоевский, Тургенев,” я вслух перечисляла словно заклинание, которое поможет мне не утратить связь с Россией.

Mне предстояло пройти ад канадской школы.

Каждый вечер я вспоминала слова бабушки, “не бойся быть собой,” и старалась не расствориться в печали. Со мной никто не сидел в перемену, кроме одиночества. Большинство детей перешли в средние классы из общей начальной школы. Они были знакомы и в неприязни и в дружбе. Я была новой. Неизведанной. Странной. Жертвой.

“Россия? Это вообще где?” они издевались на уроке географии.

“Посмотрите на карту, она весит на доске,” я невозмутимо отвечала и повторяла мысленно,”Вы меня глубже не задените.”

Драться в школе запрещалось под страхом исключения. Но одна из девочек влепила мне пощечину во время перемены. Hе понимая зa что, я пригрозила пожаловаться директору.

“Если ты настукаешь, то я скажу директору что ты ненавидишь чёрных, “девочка использовала свою привычную тактику.

У меня вырвалось, “Я ненавижу только одно – твоё отношение. Ты ведешь себя как дрянь…”

Все поддержали девочку. Я осмелилась назвать ее Дрянью – ее вторым именем. Она была популярна и рано усвоила что учителя лёгкая добыча для манипуляции. Клеймо расиста в Канаде могло им стоить работы.

Вскоре подруга девочки всадила мне иглу циркуля в ногу во время урока математики. Учитель не был в классе. Я не сдержала крик. Быть приличной меня больше не интересовало. Дипломатия несостоявшегося президента Российской Федерации закончилась. Я вызвала её на драку после школы.

Будь мы взрослыми, мы бы отправились в суд. Юристов в Канаде достаточно.

У детей свои законы.

Нас обеих исключили из школы на неделю. Я упивалась этим “позором.” Меня приняли как свою, отстoявшую право на равные отношения. Я больше не боялась быть собой. Те кто раньше издевались надо мной избрали меня в Студенческий Парламент как защитника их прав.

Узнав о поединке, папа святился от гордости, но узнав о моем изгнании из школы, деликатно процитировал кота Леопольда, “Дети давайте жить дружно.”

Я возразила, хмурясь от синяка на руке, “Коту Леопольду бы хвост оторвали в Канадской средней школе.”

Брат Борис был в ужасе отличника Торонтовского Университета. Он славно прошел собеседования и был зачислен на факультет бизнесa.

Мама лежала с давлением.

Они с папой нашли работу не сразу – их советское образование и кандидатские нужно было отстаивать в жёсткой конкуренции. Мама стала учителем ESL классов. Весьма мультикультуpных и, более того, культурных, в отличие от моих школьных передряг.

Папа нашёл работу в аэропорту, в котором я каждый день мечтала приветствовать бабушку.

Она прилетела теплым августовским вечером, когда мне было 13. Нам удалось её спонсировать. Я не спала до утра перед встречей, но бурлила энергией. Молилась на иконы и золотой образок святого Владимира, подаренный на Пасху Ольгой Николаевной.

После долгожданых слез, мы с бабушкой приехали домой и обнялись как в утро нашей разлуки.

“У тебя аритмия?” я взволнованно спросила.

“От счастья,” кивнула она и тепло улыбнулась.

Бабушка храбро перенесла 14 часов в полете с аритмией и осознанием того, что в Россию она больше не вернётся. Перед приездом она положила цветы на могилы наших предков, некогда бежавших на Урал из Пeтербурга, и провела ночь с двоюродной сестрой, Мирой, единственным человеком, который помнил её девочкой, студенткой, и цветущей молодой женщиной, мечтавшей о далеких путешествиях…Единственным человеком, который остался скучать по ней в России, и которая с годами, потеряла память Альзаймеру…

Канада стала новым домом бабушки быстрее чем моим.

“Дом там где семья,” она повторяет и сейчас – в почетные 85 лет. Бесплатная медицина Канады подерживает ей здоровье. Ее главная радость – мои литературные успехи и стаж Гарвардского выпускника у внука.

“Тебе нравится здесь?” я пристально вглядываюсь в её глаза, потонувшие в морщинах. Хоть говорят что её кожа гладкая как у младенца.

“Очень нравится,” она неприменно отвечает, но украдкой признается, “Только иногда хочу в Россию, погулять в Молодежном Парке.”

Я теперь соглашаюсь с бабушкой, “Мне тоже нравится в Канаде. Столько знакомых – pусских, итальянских, всех подряд. Много возможностей. Мне только здесь звёзд не хватает. Ни разу не видела больше одной яркой звезды на Канадском небе…”

“…Зато Путеводную,” бабушка напоминает, и верится что все возможно в этой спокойной, многокультурной стране. Главное помнить: мы семья в нашем общем праве на счастье.

 

One Comment

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *